Предисловие NB. Перед вами 4-е из 20 интервью, которое выходит в рамках спецпроекта «B2G — от бизнеса государству». Мы решили поговорить с руководителями крупных и небольших отечественных компаний о том, каким они хотят видеть будущее Казахстана. Мы просим их высказать объективную критику работе государства, дать конструктивные советы, предложить эффективные методы решения общеизвестных проблем, в числе которых коррупция, безответственность, неорганизованность и безынициативность. Мы считаем, что эти люди, будучи практиками — одни из немногих, кто знает как решать такие проблемы. В июне, когда мы опубликуем все 20 интервью на сайте, мы напечатаем специальный выпуск журнала, где будут только эти интервью и отправим его заказным письмом по более чем 1000 адресам: всем в аппаратах президента и премьер-министра, всем министрам и их заместителям, главам комитетов и их заместителям, парламентариям, акимам городов, областей и их заместителям, управленцам всех структур Самрук-Казына, правлению Нацбанка и еще 1000 копий в крупнейшие компании Казахстана по версии NB500.

Справка NB:

МАЖИБАЕВ КАЙРАТ КУАНЫШБАЕВИЧ

Председатель Совета Директоров АО «RG Brands»

Родился 5 января 1968 года в Алма-Ате. Окончил педиатрический факультет Алма-Атинского медицинского института, кандидат медицинских наук. В 2004-м завершил курс Гарвардской школы бизнеса. Председатель Совета Директоров АО «Группа компаний RESMI», Председатель Наблюдательного Совета ТОО «Innova», Председатель Совета Директоров АО «ИФД «Resmi», Председатель комитета торговли президиума НПП.

 Интервьюер — Денис Кулькин, главный редактор National Business

 

ДК: – Где роль государства в экономике жизненно необходима, а где, по Вашему мнению, ее нужно исключить?

КМ: –  В такой ситуации в экономике, как у нас в стране, этот вопрос звучит уже риторически. Роль государства доминирующая и не имеется предпосылок к ее изменению. Оно объявляет о планах по развитию частного сектора, о принципах yellow pages, о разгосударствлении, о развитии так называемых конкуренции и микроконкуренции. Даже принимаются какие-то важные законы. Но это все не получает практического наполнения.

Поэтому конкретно сейчас, весной 2017 года, говорить о какой-то иной роли государства, кроме как о государственном управлении всей экономикой в ручном режиме, не приходится.

Почему? Потому что сама структура экономики основана на сильной роли государства, на доминирующем значении сырьевого сектора для страны. Вся экономическая модель построена вокруг этого, любые макрорешения принимаются с учетом этих факторов. Ну, например, та же девальвация, те же принципы налогообложения, те же региональные и международные торговые отношения, включая ВТО и ЕврАзЭС. Но в свете среднесрочных планов по модернизации экономики это достаточно «токсичные» моменты. А для тех бизнесов, которые подразумевают микроконкуренцию, когда любой частный оператор должен находиться в конкурентной среде и иметь определенные равные возможности, для того чтобы только конкуренция показала – кто эффективней, для них роль государства предпочтительна как создающая и регулирующая конкуренцию. Тогда и вся экономика структурно становилась бы более эффективной, более продуктивной. Но если уж делается ставка на то, что правительство, местные органы власти, крупные квазигосударственные компании будут управляться эффективно, то нужно, чтобы их параметры эффективности — планируемые и фактические —  были доступны обществу. Чтобы эти показатели были не просто отрывочно доступны на каких-то сайтах, а являлись предметом качественного мониторинга и аналитики, в том числе и вашего журнала. Потому что все очень сильно зависит от этих структур, начиная от рынка труда, системы оплаты, мотивации и, кончая тем, насколько это технологично. В списке тех, у кого вы планируете взять интервью или уже взяли, я бы хотел видеть и представителей крупнейших квазигосударственных компаний. Чтобы они очень четко говорили о своих показателях – операционных, экономических, рыночных. Каким образом они двигаются от точки А к точке Б. То есть так, как это делают крупные мировые или региональные компании. Вот это важно. Ну а в идеале мы видим рынок, основанный на конкуренции, у которого есть достаточно ясная, четкая структура и направление.

ДК: – Может быть, я сейчас сравниваю деловую среду с той, что была до 2008 года, потому что Вы в одном из интервью сказали, что быстрых денег больше не будет. И отсюда вопрос – возможно ли найти другие источники длинных и относительно недорогих денег для обрабатывающего сектора, кроме «Даму» и «Байтерека»? Или, может быть, нужно создать такие источники?

КМ: – Когда я говорил о том, что легких и быстрых денег не будет – я имел в виду, прежде всего, быстрые прибыль и свободный кэш, который генерировали компании. Ваш же вопрос касается того, каким образом рынок фондирования, финансирования, развития компаний может быть более оптимальным. Это немного разные вещи. Давайте тогда отвечу на оба вопроса.

Касательно того, что легких денег больше не будет – имеется в виду, что рыночный пузырь, который был до 2007-2008-х годов, громко лопнул, и до сих пор еще толком не переварилось его содержимое.

Это проявляется в каком-то ужасающем уровне нерабочих кредитов, так называемых NPL, и тех диспропорциях, которые имеются во многих сегментах – от рынка недвижимости до финансового рынка.

Сейчас рынок настолько суженный, что он становится транзакционным, он становится все более спекулятивным, а длинного акционерного капитала, который, в свою очередь, может привлекать недорогие, адекватные и длинные деньги на развитие бизнеса, становится все меньше и меньше. Причиной и результатом являются не только все эти девальвации и остальное, но также еще наше общее отношение к управлению рыночной капитализацией, начиная от отдельных компаний и заканчивая секторами и финансовой экономикой. То есть вера в рынок или так называемый investment and business confidence находятся в кризисе.

Теперь по поводу того, где брать деньги. У нас в группе компании стараются делать упор на устойчивый, прибыльный рост. То есть для нас очень важно, чтобы в определённый период времени мы показывали как рост в объеме бизнеса, доле рынка, так и чтобы это было прибыльно. Если смотреть в динамике, это означает, что у компаний должны быть четкие реинвестиционные задачи, куда и на что перенаправляется генерируемый свободный денежный поток. Эти задачи и есть наши большие идеи – Big Ideas. Соответственно, на эту большую идею, на компании, которые более устойчивы, гораздо легче привлекать деньги – как у международных, так и у местных финансовых институтов. Прежде всего, исходя из того, чтобы так называемый финансовый баланс компании-заёмщика стал как можно сильнее, не просто больше, а ещё и устойчивее. Не стоит задача просто взять самые дешевые деньги или взять самые длинные деньги – стоит задача, чтобы при сильном балансе можно было безопасно финансировать свое развитие, исходя из стратегии компании. Поэтому тогда, когда это нужно, компании финансируются в тенге, а когда есть необходимость – в твердой валюте, например, в долларах. Сейчас, в связи с тем, что многие казахстанские компании начали присматриваться и уже делать первые шаги на региональном уровне – в рамках ЕврАзЭС, включая дополнительно несколько рынков Центральной Азии, но в России прежде всего, очень важным является то, каким образом мы имеем доступ на рынки капитала в этих странах. В той же России, в той же Киргизии. Потому что выручку там можно получать только в двух валютах – местной или твердой, конвертируемой. Поэтому очень важно, чтобы структура выручки, доходов, валютного баланса была гармонизирована. Это на самом деле новый этап для казахстанских компаний, когда они должны получать знания не только о местном рынке, о регуляции и рынке труда, но еще и о финансовом рынке. Таким образом, это ещё один из источников финансирования.

Сейчас получилось так, что мы почти не работаем с коммерческими казахстанскими банками как заемщики.

Фактически мы работаем с международными финансовыми институтами и с институтами развития, которые есть в Казахстане. Казахстанские банки играют роль просто операторов этих институтов или же дают нам операционное обслуживание – инкассацию, конвертацию, кассовое обслуживание и т.д.

Я, честно говоря, не уверен в том, что сейчас имеет смысл делать перезагрузку финансового рынка.

Мне кажется, определенный момент уже пройден, и это не связано только с нашими внутренними вопросами. Дело в том, что финансовый рынок в регионе и мире стремительно меняется, и эти десять лет, пока мы разбирались с тем, что делать с нашими банковским и фондовым рынками, фактически явились эволюционными для финансового сектора. И он сейчас абсолютно другой и подходы там другие. Можно оперировать какими-то примерами – PayPal, ApplePay, AliPay и спорить бесконечно о будущем. Но тренды ведут к одному – рынок денег стал неотъемлемой частью рынка товаров и услуг, фактически вшитым в продукты и услуги. Это и есть банкинг нового поколения. Структура этих финансовых институтов и  продуктов основаны на новых технологиях, больших датах и т.д. — но в конечном итоге именно на знаниях о клиентах и потребителях. Там не услышишь, что у финансистов все плохо, потому что клиенты и заемщики у них никакие, кредиторы тоже нехорошие, государство не проявляет внимание, регулятор токсичный и так далее по кругу. Для этого достаточно открыть любой журнал или сайт по тому же финтеку. Поэтому стране со стратегией модернизированной передовой экономикой нужна современная финансовая система. А построение этого финансового рынка на базе из четырех-пяти банковских конгломератов старого формата может быть громоздкой или достаточно хрупкой конструкцией при общей глобальной экономической турбулентности. И вопрос не состоит в том, насколько их баланс силен и насколько их поддерживает государство. Вопрос стоит «а насколько они могут соответствовать этой рыночной среде, реалиям современной экономики»? Я, к сожалению, этого пока не вижу.

ДК: – Если представить, что через 10-15 лет Российский Национальный банк начнет плавно снижать процентную ставку или даже рассегментирует ее на целевые процентные ставки – торговые, производственные – и начнет работать с банками второго уровня под 1% или 2%. Наш Нацбанк будет вынужден идти по этому следу и что тогда произойдет? Что делать казахстанским компаниям из обрабатывающего сектора и банкам в этих условиях?

КМ: – На самом деле, вот эти определения – то ли «русские горки» то ли «американские горки» – в принципе означают одно и тоже. Такой некий драматический up and down устраивают. Определенно, нелогичность действий некоторых Центробанков прямо отражается на нашем отечественном рынке, в том числе и финансовом.

Мы уже привыкли смотреть на курс тенге и доллара не просто сквозь призму цены на баррель нефти, а через российский рубль.

Соответственно, все эти действия в режиме ручного управления на российском финансовом рынке тем или иным образом амортизируются здесь, в Казахстане. Хорошо это или нет, не мне судить. Но что я хочу сказать – эта игра, когда мы допускаем, что наша экономика и финансовый сектор следуют за регуляторами в России, не очень здоровая. Прежде всего, исходя из одного фактора, – когда мы объединили товарный рынок и рынок услуг, но не заключили соглашение по поводу регулирования финансовых рынков. Здесь идет определенное нарушение фундаментальных основ рынка, в первую очередь принципа товар-деньги-товар. Потому что превращение товара в местные деньги с неясной регуляцией не способствует устойчивости при их обратном превращении в товар. Именно поэтому мы импортируем девальвации, инфляции, мы импортируем определенного рода неэффективность или невысокую производительность и в реальном секторе экономики. Ответом может быть только то, что, исключая вопрос единой валюты для ЕврАзЭС, подчеркиваю – исключая, необходимо привести в соответствие регуляцию реальных секторов экономики, тех, что есть в ЕврАзЭС, и регуляцию финансового сектора. Иначе сама суть значения денег пропадает. Это основная задача.

Я понимаю, что есть очень серьезная политическая подоплека, в этом разрыве между регуляциями на товарных рынках, рынках услуг против финансовых.

Но стоимость имеющейся проблемы достаточно высока. Мы это видим не просто в девальвационных скачках, инфляциях, мы видим это на примере случившихся недавних торговых войн. На текущий момент возник повышенный спрос на недорогие казахстанские товары и казахстанские предприниматели начинают серьёзно инвестировать в основные средства в развитие бизнеса, не понимая, что текущий курс 5,5 тенге к рублю фактически является очень привилегированным и льготным. Эти предприниматели должны четко понимать, что два года назад этот курс был меньше 4. И сейчас эта 30%-ная фора – насколько она объективна? Насколько регулируется и есть ли определенные взаимные правила? И вот ответ на этот вопрос очень хотелось бы знать. Иначе мы можем получить еще одну волну неудачливых казахстанских предпринимателей и их кредиторов.

ДК: – Вопрос из разряда гипотез. А что если наш Нацбанк домонетизирует экономику драматическим образом и снизит ставки первым? И тогда российские производители придут за капиталом сюда. И так эти деньги будут обеспечивать сами себя, они будут не фиатными и не породят инфляцию. Фантастика, но просто интересно.

КМ: – Это фантастика, конечно. В такой парадигме ситуацию рассматривать нельзя, потому что рынки уже находятся на середине интеграции. Есть закон сообщающихся сосудов, работающий и в экономике – невозможно сделать чудо, игнорировать это. Искать точку, которую в свое время искал Архимед, позволяющую сдвинуть все, что угодно, – это бесперспективное занятие.

Экономика и развитие вообще – это достаточно долгий сам по себе процесс. Путем только лишь определенных монетарных решений ни одна экономика в мире не сдвигается.

Кроме того, размеры российской и казахстанской экономик, в зависимости от секторов рынка, различаются в 10-15 раз. Понимание того, какое позиционирование у казахстанской экономики и казахстанского общества – это важнейшее понимание в нашем региональном и глобальном развитии. И этот сценарий необходимо устойчиво развивать, не пытаясь каждый день придумывать какие-то новые формулы успеха. Это чрезвычайно важно.

Необходима последовательность. Почему мы, например, считаем чрезвычайно полезным, что разработаны программы 2030, 2050? Потому что это дает четкое представление, каким видит себя государство в более- менее обозримом будущем. Отсюда и социальное и экономическое устройство как-то понятны. Надеюсь, что эти так называемые политические statements хорошо проработаны, потому что они очень важны. Внутри этой фундаментальной основы необходимо иметь ясные и четкие стратегии, и они не могут меняться каждые несколько лет.

ДК: – Исходя из того, что во всех этих стратегиях важны действия, а действия делают человека, то человеческий капитал – это основа роста компании, отрасли или даже страны. Как этот капитал сделать эффективнее, и кто должен стать акселератором?

КМ: – Человеческий капитал не может формироваться в тепличных условиях или же сам по себе. Это все про конкуренцию опять же. Для того чтобы отдельные профессионалы и казахстанский рынок труда в целом с каким- то содержательным человеческим капиталом устойчиво и правильно развивался, имел свое лицо и позиционирование – нужна конкуренция. В каждом из секторов. При превалировании государственного сектора, при форсированном укрупнении тех или иных секторов (опять же с помощью государства), при архаичном переводе секторов образования и здравоохранения на рыночный режим, этот человеческий капитал не то чтобы не развивается желаемым образом – он не до конца используется. А при тех благоприятных стартовых условиях, которые имелись у Казахстана в течение 25 лет с точки зрения инфраструктуры, образовательной, межнациональной культуры, открытости казахстанского общества ко всему новому, определенного любопытства казахстанских специалистов к тому, что происходит вокруг в мире – этот капитал как институт был проигнорирован. И он может быть задействован только тогда, когда будет конкуренция на системном уровне.

Комментарии доступны только участникам клуба NB